Стоун пытается сосредоточиться и вспомнить какую-нибудь историю целиком, но перед глазами, на фоне красноватого песка, почему-то маячит неуклюжий щенок. Он так же, как и профессор, спотыкается и тычется носом во все, что ему предлагают. «Предчувствие — это логическое построение на уровне подсознания». Стоун любит причесывать подобными фразами нелепые и труднообъяснимые образы, возникающие иногда в голове. Типичный пример — щенок. Жара превращает все синапсы в непроводящий импульсы студень. Подкорка никак не может зацепиться за серое вещество, и мозг работает в режиме поцарапанной пластинки. «Долго, долго, еще очень, очень долго…» И щенок барахтается в песчаном море, изредка замирая, чтобы высунуть розовый язык и отдышаться. Не ясно только, чем здесь можно отдышаться? Воздух насквозь пропитан энергией щедрого солнца. Горячего и безжалостного. «И это нормально. Я имею в виду безжалостность. Милосердие, сострадание, любовь присущи только людям, да и то не всем. Быть может, меньшинству. Наверняка меньшинству…»

Проводник замедляет шаг. Он внимательно осматривает местность вокруг, словно ищет особые приметы нужного места. Стоуну становится весело. В мире, где нет ничего кроме неба, солнца и постоянно меняющих форму барханов, «особые приметы» воспринимаются как неприличная шутка.

— Здесь, — произносит Проводник, сжав в кулаке горсть песка.

— Прекрасно, — откликается Стоун, с усилием ворочая пересохшим языком.

Они садятся на подвижный песок и открывают фляжки. Горячая, пахнущая пластмассой вода доводит профессора до исступления. Он чувствует, как твердеют расплавленные связи между полушариями мозга, как отступают безумие и безразличие. В последнем глотке тонет надоевший щенок. «Все, я снова жив». Проводник не разделяет энтузиазма профессора. Он пьет медленно, смакуя каждый глоток. Наконец он останавливается и с видимым сожалением закрывает флягу. Стоун вытирает тыльной стороной кисти вновь появившийся на лбу пот и вопросительно смотрит на спутника.