– Выбирать глаза? – переспросил Hoax. – Жутики какие!

– А что… а что, если я не захочу? – спросила Эстер.

– Не захочешь? Не захочешь видеть?

Эстер отвела взгляд. Шошана молчала.

– Тогда ты подчинишься страху. Это естественно, но недостойно тебя. И ты всего лишь отнимешь у себя самой несколько недель или месяцев ясного зрения.

– Но я уже совершеннолетняя. Я могу выбирать сама.

– Можешь и выберешь. И ты сделаешь разумный выбор. Я уверен в тебе, дочка. Докажи мне, что я уверен не зря.

Иммуносупрессивная подготовка оказалась едва ли не хуже деконтаминации. Бывали дни, когда Эстер ничего, кроме машин и трубок, не видела. Бывали, однако, и такие, когда она чувствовала себя почти человеком и радовалась, когда скуку разгоняли визиты Ноаха.

– Эй, – сказал он, – ты слышала про старуху? Ее все в Городском видели. Началось с того, что закричал ребенок, потом его мать увидела, а потом вообще все. Говорят, она такая сморщенная, старенькая, вроде как азиатка, знаешь, с раскосыми глазами, как у Юкио и Фреда, но скрюченная, и ноги у нее кривые. Она ходит там и вроде бы собирает мусор с палубы, только никакого мусора там нет, и складывает в мешок. Если к ней подойти, она пропадает. И еще у нее во рту ни единого зуба нет!

– А обожженная еще ходит?

– Ну, во Флориде заседал какой-то женский комитет, и тут за столом появляются еще трое, и все черные. Поглядели и пропали.

– О-о, – выдавила Эстер.

– Папа назначил себя в Аварийный комитет, там все больше психологи. Разрабатывают теорию массовых галлюцинаций, сенсорных деприваций и все такое. Он тебе сам все расскажет.

– Да, уж он расскажет.

– А, Эся…

– Эся-меся.

– Они уже… то есть я хочу сказать… ты уже…

– Да, – ответила она. – Вначале вынимают старые. Потом ставят новые. Потом соединяют нервы.

– Ой!