– Мария Ивановна, ваши слова… К черту слова! – он подбежал к ней, упал на колено и прижался губами к руке, быстро поднимаясь с поцелуями выше. – М… м… Мария! Я никуда не отпущу вас! Я… Иначе я сойду с ума!

– Боже, боже, пожалуйста, не надо так! – она пыталась отстраниться, вырвалась, наконец, и отошла к окну. – Жена ваша до сих пор на Водах? – эти слова прозвучали для него пощечиной.

– В Пятигорске, – Корякин насупился. – Дней десять еще. Зачем вы о ней, Мария Ивановна? Ведь я говорил, какие у меня отношения с Верой Павловной.

– Извините, сорвалось, – она повернулась к роялю, взяла несколько аккордов, и, жестко ударяя в клавиши, заиграла вдруг «Интернационал», вспоминая, как люто ненавидел ее за это покойный Никольский.

– Сударыня, и вы играете такое?! – Никифор Кириллович был изумлен.

– Да! Дурное воспитание, сударь, нет-нет, но дает о себе знать. Может быть, после этого, вы перестанете видеть во мне ангела, и даже начнете меня манкировать.

– Напротив – я в восторге! Именно вот такие шалости, озорство, таящееся, и вдруг вырывающееся наружу ветром, делает вас не просто красивой женщиной, а существом небесным!

– Ну, поцелуйте меня, что ли тогда… – она услышала шум мотора «Потемкина», свет фар покачнулся и уперся в решетчатые ворота.

«Какая ж мерзость», – думала Никольская, полулежа на заднем сидении такси, разминая сигарету, и вспоминая лобзания Никифора Кирилловича, его полных, пластилиновых словно губ. – «Мерзость… но почему бы и нет? Ведь мне уже за сорок».

– Вера Павловна приезжает завтра? – с улыбкой спросила Никольская.

– Увы, – Корякин посмотрел в направлении ее взгляда и обнаружил, что нефритовая рамка, в которой было недавно фото его жены пуста.

– Я ее разглядывала под вечер и как-то неосторожно забыла… Она там, – Мария Ивановна кивнула в сторону крайней по коридору двери.