Сагара не стал спрашивать, кто. Он знал.

— Как же это можно, — Кинсби поморщился. — Забыть, что ты человек… жрать человеческую плоть…

— Вы сами видели тех, кто выжил, — пожал плечами Сагара. — Они голодали ещё до того, как восстали. Когда город превратили в концлагерь — они едва не умирали с голода. А потом случилось… это… — Сагара никуда конкретно не показал, но «это» было везде. Город, почерневший до костей, вздымался со всех четырех сторон, и даже если закрыть глаза — смертный смрад не давал забыть, где ты находишься.

— Это не случилось, — с неожиданным запалом сказал Кинсби. — Это совершили.

— Ну да, а потом совершили это. Когда ты живешь как человек среди людей — даже в самых тяжелых обстоятельствах стараешься поступать как человек. А когда он сошёл с ума — один в темноте… Измученный, голодный… Скрывался от патрулей Рива, которые добивали живых… и почуял запах жареного мяса…

Кинсби выпучил глаза, потом шумно вдохнул — и согнулся в приступе рвоты. Приступ оказался дольше, чем исповедь. Потом из фляги, вмонтированной в кидо, Кинсби прополоскал рот и сплюнул.

— После того, что сделали с ним и его близкими, — невозмутимо продолжил Сагара, — разве легко ему было сохранить веру в то, что он человеческое существо — и что людьми были те, кого запросто превратили в кучу печеного мяса?

— Коммандер, ради Бога!

— Именно. Ради Господа нашего… — Сагара опустил голову на секунду. — Надеюсь, бедняга обрёл покой.

Улица разомкнулась перед ними — и открылся океан.

Океан тоже казался чёрным, потому что в нём отражалось ночное пасмурное небо. Осень на Сунагиси — это сплошные сумерки и ливень; дождей ждали со дня на день, а они всё начинались.

На отмели, оголённой после отлива, бродили люди, собирая мелкую рыбу, рачков, моллюсков — всё, что оставил, отступая, океан.