Господин Ито рассказывал, как на этом берегу во время блокады люди караулили круглосуточно, ожидая отлива — целые толпы на этом пляже, точно какие-то диковинные животные, представьте себе, отче. И с началом отлива кидались в воду, чтобы выловить всё, что застряло среди камней… Начинались ссоры, драки, каждый день кто-то тонул… У одной из наших женщин так погибла дочь вместе с младенцем, она его носила на спине. Сейчас эта женщина счастлива, что они умерли в воде, а не в огне… Я не ходил туда, старику нечего было и думать что-то ухватить… Да, тогда только молодые и сильные — ну, по сравнению со мной — могли как-то утолить голод. Я потихоньку угасал. Иногда я думаю, отче — если бы Рива не сожгли город и не ушли, я бы не выжил. Иногда я смотрю на наших, как мы собираем сифудо — и думаю: а всё-таки теперь лучше, чем тогда, когда на этом пляже скучивалось тысяч по десять народу. Это скверная мысль, отче, я знаю. Но я иногда просто не могу держать её под замком. Это грех, отче?

Нет, господин Ито. Раз вы понимаете, что это может быть греховным, и отгоняете эти мысли — это не грех…

Они достигли пляжа. Прилив уже начался. Люди, стоя по пояс в воде, походили на русалок из древних сказок — их туловища, отражаясь в воде, эфемерно колыхались. Сагара попробовал представить себе этот пляж забитым толпой — не вышло.

Несколько человек, заметив их, замахали руками — и Сагару осенила неожиданная мысль.

— Децима, стой! — скомандовал он.

Остановились. Сагара махнул рукой — двое или трое городских поспешили к ним по воде.

— Положи его на землю и расстегни там, где лицо, — приказал Сагара Шелипофу. — Может, кто-то его опознает.

Но никто (один за другим к господину Ито присоединились все «рыболовы») не узнал.

— Всё-таки Минато был не таким маленьким городом, — вздохнул старик, смотря мимо Сагары в сторону, где утреннее солнце светило через выжженные глаза окон.