Мы со Щелчковым переглянулись. Сразу захотелось назад – к шашкам, к «Человеку-амфибии», к свету, к маминому теплу. Василий, должно быть, понял, что настроения в отряде упаднические – пораженческие, можно сказать, настроения. В глазах его читалось презрение. «Ну что еще можно ждать от этих слабовольных существ, считающих себя вершиной творения! – говорили его глаза. – Чуть запахло пустяковой опасностью, и они уже – фьюить – и в кусты! „К шашкам, к маминому теплу“! А подвиги? А доблесть? А слава? Эх, вы, а еще друзья!»

Я схватился за ручку двери. В уголке моего сознания все же теплилась слабенькая надежда, что дверь на чердак заперта, но надежда не оправдалась. Дверь легко пошла на меня, я даже сил почти не прикладывал.

На чердаке было довольно светло. Полосы вечернего света, проникающего сквозь маленькие окошки, разгораживали чердак на части: темное, перемежаясь со светлым, придавало пространству строгость. Словно снасти флибустьерского корабля, воздух оплетали веревки; на них дремали, свесив хвостики вниз, разнокалиберные стайки прищепок. Белье, по случаю вечерней поры, было снято до последних подштанников – чтоб не сперли и чтобы не пересохло.

Привидениями здесь вроде не пахло – только пылью и деревом от стропил. Наши страхи понемножечку успокоились. Щелчков уже насвистывал песенку, а я, для пущего поднятия настроения, сорвал с веревки бельевую прищепку и незаметно нацепил ему на нос. Щелчков заметил, но не обиделся. Прищепку однако снял.

Кот Василий, как попал на чердак, так сразу же куда-то запропастился. Лишь порой из неожиданных мест доносились его воспитанное ворчанье или мелкий сентиментальный хруст то ли птичьих, то ли мышиных косточек. Зря времени он, видимо, не терял.