Я даже поначалу забыл, зачем мы сюда явились, охваченный печальным очарованием полутемного вечернего чердака. Из состояния отрешенности и покоя меня вывел практичный кот.

Пусто, сказал он просто. Как какой-нибудь взъерошенный воробей, кот сидел верхом на веревке и легонько на ней раскачивался, равновесие поддерживая хвостом. Интересно, как это у него получалось?

– А следы? – наконец я вспомнил, что нас привело на чердак.

Следы? Он хитро посмотрел на меня, так же хитро посмотрел на Шелчкова, потом выгнул свою гладкую спину и прошелся взад-вперед по веревке. Со следами самое интересное. Впрочем, судите сами. Он лапой показал нам под ноги. В пыли не то чтоб отчетливо, но все же вполне заметно виднелся знакомый след. Где четче, где послабее, где вообще проглоченный темнотой, след вел замысловатыми петлями, словно человек, здесь прошедший, был слеп или неуверен в себе. В одном месте было сильно натоптано – возле старой кирпичной кладки чернобурой печной трубы. Я внимательно осмотрел кирпичи, но они сидели надежно, щелей между ними не было и надписей на кирпичах тоже. На веревке, что тянулась поблизости, был какой-то подозрительный узелок; может, тот, кто здесь проходил, завязал этот узелок на память? Я сказал об этом Щелчкову, но тот, нет чтобы меня похвалить, так он вылупил на меня глаза и почему-то отскочил в сторону.

Кот, как профессиональный гид, пока мы продвигались по следу, шел по веревке рядом, оживляя наше молчаливое путешествие рассказами из истории чердака.

…Вон там, вон под той стропилиной, как раз тот попугай и сидел. Но колечка нет, я проверил, и кости попугая отсутствуют. Ну, кости, допустим, и мыши могли погрызть, а вот кольцо – пожалуй что человек; в смысле – не погрыз, а поднял. Очень даже возможно, особенно если учесть мои долгие наблюдения над двуногими существами, называющими себя людьми, над их привычками и противоречивыми действиями…

Ага, сказал кот у окна, где след обрывался.