Возможно, в глубине души капитан давно мечтал послать все к черту, рвануть куда-то без оглядки, нырнуть поглубже и забыть в угаре службу, дисциплину, унылые расписанные по минутам дни.

Капитан был не из тех, кто прожигает жизнь. И пока он жил в привычном казенном режиме, он еще держался. Но едва повеяло свободой, его понесло, как коня, которому под хвост попала шлея.

Они пропадали в Москве вечер и ночь и вернулись наутро без гроша в кармане.

Они прикатили к завтраку, когда пациенты по утреннему морозу тянулись в столовую. Женщина проворно выскочила из такси, захлопнула дверцу и, стуча каблуками, резво пробежала по асфальту - словно из пулемета прострочила: звонкая очередь изрешетила сухую морозную тишину.

Машина продолжала стоять, точно шофер пребывал в раздумье, потом сонливо, нехотя как-то открылась другая дверь, и, как куль, как туго набитый мешок, на снег выпал капитан первого ранга. Такси решительно тронулось с места и, набрав скорость, укатило второпях без всякой надежды на возвращение.

Капитан полежал, как бы собираясь с мыслями, поднялся с трудом и медленно, задумчиво побрел, шатаясь, вслед за упорхнувшей подругой.

Он был похож на идущего в гору альпиниста, который испытывает кислородное голодание: тяжело дышал, часто останавливался и отдыхал, наклонив голову, будто осмысливал пройденный путь, потом вновь продолжал восхождение. В руке он держал прозрачный пакет с банными принадлежностями - мыло, мочалка, полотенце, которые он второй день повсюду таскал с собой; странно еще, что он их нигде не потерял.

Подумать только: два дня он таскал их повсюду и не сподобился, не исхитрился потерять! Впрочем, ничего странного: мыло, мочалка и полотенце были казенным имуществом, а для служивого казенное - это святое.

Едва парочка прикатила, мне тотчас доложила о них дежурная медсестра. После завтрака я дал капитану выспаться, потом пригласил к себе и принялся распекать за нарушение режима, пообещав отправить в родной гарнизон, если подобное повторится.