Заядлый технократ Сарториус цитировал Шекспира… Я покосился на стол. Зажим с детскими рисунками и каракулями теперь лежал в самом низу стопки, под книгами.

…И вновь пучки рентгеновских лучей, модулированных моей знцефалограммой, в течение трех суток вонзались в поверхность океана.

Я не находил себе места, я метался из угла в угол в своей комнате, напряжение мое все нарастало и нарастало, и без снотворного я просто не мог заснуть по ночам. Просыпаясь, я с надеждой смотрел на кресло, стоящее у окна, напротив кровати, – там в первый раз я увидел ее, освещенную красным светилом… Но в кресле никого не было…

А потом… Что было потом?..

Потом был город… Мое возвращение с работы… Наш дом… Ужин…

Реал с Аэн Аэнис…

Хари!

Была Хари… Мы были вместе…

Кажется, я застонал.

– Кельвин! – осторожно позвал Снаут, и по стуку металлического стула я понял, что он придвинулся к моей кровати.

– Все в порядке, – сказал я, открывая глаза. – Контакт вновь состоялся, Снаут. Он понял меня, только понял по-своему…

Снаут слегка вздрогнул и произнес сдавленным голосом:

– Что это значит, Кельвин? Что значит «по-своему»? Ты спал, спал почти пять суток. Никаких реакций… Это даже и не сон, а полная отключенность…

– Да, это был не сон. Он создал для меня иную реальность, виртуальную реальность. Я жил там, Снаут, действительно жил, так же осязаемо и ощутимо, как живу здесь.

Морщинистое лицо кибернетика стало озабоченным. Он, подобравшись, с тревогой смотрел, как я вновь сажусь на кровати, и пошевеливал сплетенными пальцами; видно было, что он в любой момент готов пресечь какую-нибудь мою неожиданную выходку.

– Все в порядке, – повторил я. – Ты же видишь, я вовсе не собираюсь искать перностал.

Что-то во мне изо всех сил продолжало рваться наружу, что-то билось внутри, но запоры были прочными и непоколебимыми. Я все-таки чего-то достиг – и острый психоз или депрессия мне пока не грозили. Я все-таки чего-то достиг – и это вселяло надежду… Жаль, что Гибарян так и не успел узнать…