как чудом уцелевшая после зимы сосулька, напиток приятно пощипывал язык, и душноватый летний вечер постепенно утрачивал легкий налет уныния и безнадежности и превращался в нормальный вечер большого города – с пестрым многолюдьем на тротуарах, движущихся дорожках и у входов в ведущие на нижние уровни туннели, с бесконечными вереницами стремительных глидеров, черными каплями снующих по проспекту, с детворой, резвящейся у фонтанов, и непременными старушками, сидящими в креслах-качалках на лужайках под большими вращающимися зонтами-вентиляторами, вновь, как и в годы моего детства, неожиданно вошедшими в моду этим летом. Солнце уже скрылось за домами, но продолжало мириадами бликов отражаться от стен одиноких небоскребов – реликтов каменного века, – тонкими иглами вонзающихся в чуть потускневшее небо. Но эти солнечные брызги играли там, в вышине, а здесь, внизу, у подножий белых и голубых зданий, все начинало приобретать мягкий оттенок, расслабляющий и умиротворяющий, как и кисловатый холодный висс.

После второго бокала я, кажется, вновь пришел в состояние гармонии с собой и окружающим и, больше уже не спотыкаясь на разноцветном покрытии тротуаров, направился к посадочной площадке ульдеров, окруженной деревьями, под ветвями которых тоже сновала вездесущая ребятня и деловито бродили совершающие вечерний моцион ухоженные псы с лоснящейся шерстью.

Ульдер бесшумно и плавно взмыл в вечереющее небо и устремился вдогонку за красным шаром солнца, не успевшим погрузиться за гряду далеких холмов. Замелькали внизу городские кварталы – десятки зданий, подобных игрушкам, расставленным каким-то прошагавшим здесь великаном, явившимся некогда с другой стороны небес; потом их сменили сады, широкой полосой отделяющие город от пригородов. И глядя сквозь прозрачное днище ульдера на раскинувшееся подо мной зеленое море, я невольно представил другую поверхность – какой она видится из окна Станции или с вертолета: черно-бурые холмы ленивых волн и хлопья слизистой пены кровавого цвета во впадинах между этими уходящими за горизонт холмами…