Угрюмая девушка-библиотекарь провела меня на тускло освещенный склад. Объект оказался картиной, репродукцией, даже не объемной, но когда стирают художника, репродукции всегда забирают вместе с оригиналом. Рокуэлл, кит переворачивает лодку снизу, из-под воды. Зловещая картинка, такие нравятся детям, или нравились, наверное. Она выглядела довольно старой.

Я сверился с компом: художники, Рокуэлл и так далее.

– У меня нет Рокуэлла, – сказал я библиотекарю, – Рокуэлла не стерли.

– У нас другой Рокуэлл, – ответила она. – Рокуэлл Кент. Его удалили двенадцать лет назад.

– Если больше шести, могут возникнуть проблемы, – нахмурился я. – Обязан напомнить, что….

– Мы вам не александрийцы! – воскликнула она, в первый раз проясняясь лицом. – Регистраторы пропустили его. А может, они решили, что это детская мазня.

«Непохоже», – подумал я.

Хотя кит выглядел не слишком реалистично. Как будто кит из компьютерной игры. Слишком гладко.

Я сунул репродукцию в сумку вместе с рамой и положил на школьную карточку 150. Обычно делается так: Бюро забирает деньги, если картина не была вывешена.

Я взял с библиотекаря слово, что картина висела на стене. Я хотел дать ее школе денег. Школе, где работает эта угрюмая тридцатилетняя учительница. Хотя и не дурнушка, обладательница длинного, задумчивого лица – такой тип некоторые находят привлекательным. Девушка носила поверх длинной юбки свитер с синими птицами. Синие птицы сияли ультрамарином на ее тяжелых грудях, и я, помню, тогда подумал, что она похожа на молочную корову. Я не часто позволяю себе подобные мысли. Даже гадал потом, не оправился ли я наконец от смерти мамы. Гомер сказала бы «давно пора», если бы умела говорить.

Библиотекарь провожала меня до двери, и тут я заметил проигрыватель. Вдобавок к академическим познаниям я признал его еще и из-за вчерашнего изъятия. Под откинутой крышкой, на вращающейся части стоял горшок с каким-то широколистным растением.