Прислушиваемся, и действительно, дальше по улице слышны пьяные голоса, и кто-то выводит песню про распутную мельникову жену. Любимая песня Матео, когда он находится в подпитии. Вот уже и шаги слышны, а вот, мы видим тех кто нам нужен. Идут обнявшись и в разнобой орут слова. Секунда, две, три, они тянутся так долго и, наконец, Матео и Гильом проходят тупичок в котором мы затаились.

Меня толкает в бок Курбат и шепчет:

— Ну, давай же. Другого шанса не будет.

Выхожу из полной тьмы тупика в сумерки улицы, делаю шаг, другой, и перехожу на бег. Нож в моей руке тускло блестит, вижу перед собой толстую шею ненавистного Матео, прыгаю вперед на его спину и со всей силы, вгоняю клинок ему между плечом и шеей. Он падает лицом вниз, а я на него сверху, вытаскиваю нож и бью снова, в тоже самое место. Видимо, я перерубил ему какую-то вену, он хрипит, а кровь струей устремляется вправо, рисуя неровные зигзаги на заплесневевшей и осклизлой стене дома.

Рядом кто-то хрипит и что-то сильно толкает меня в бок. Это наш второй воспитатель, Гильом, в предсмертной агонии дрыгает ногами. Над ним стоят Звенислав и Курбат. Они размеренно и как-то механически, отстранившись от происходящего, наносят по нему удары. Матео подо мной уже почти и не хрипит, а Гильом все еще дергается, пытается подняться, но раз за разом широкий свинорез бьет его в живот, а толстый вертел пробивает грудную клетку в районе сердца, и он замирает.

— Пошли, — поднимаясь, устало шепчу я. — Хватит.

Но оба моих товарища не слышат, они только с хеканьем наносят свои удары в тело своего давнего мучителя, совсем не замечая, что он уже мертв.

— Хватит, — уже громче повторяю я и дергаю их за плечи.

Звенислав отрывается от своего занятия, смахивает выступивший на лбу пот, а Курбат перемещается к Матео и наносит ему еще один удар. Штырь пробивает спину воспитателя и застревает. Курбат его выдернуть не может и, сплюнув на грязную мостовую, выворачивает нашим жертвам карманы.