— Зачем? У них ведь нет ничего, — спрашиваю горбуна.

— Пусть на уличных грабителей подумают, — шепчет он. — За них беспокоиться и горевать некому, а тут и концов искать не будут, или на воров Папаши Бро подумают, или на кого из заезжих бандюганов.

Дело сделано и, обмывшись в речке, в которую мы скинули окровавленные дерюги, возвращаемся в приют. Все тихо, нас никто не ищет, но когда мы входим в свой барак, то видим Сияну, которая сидит на табуретке рядом с дверью и, тут же, с надеждой в голосе, спрашивает:

— Ну, что?

Звенислав хочет сказать, но я его опережаю:

— Их ночные разбойники ночью остановили, Матео, наверное, в драку полез, а бандиты их убили. Мы не знаем ничего, а ты молчи, про что у нас разговор был. Поняла?

Девчонка согласно кивает головой и, не знаю почему, снова начинает плакать. Вот же, не разберешь ее, тут радоваться надо, что воспитателей-мучителей нет больше, а она плачет, хотя, может быть это слезы радости. Она уходит к себе, а мы, обессиленые, падаем на свои нары. Так и не заснув и, все время прокручивая в голове то, что мы сегодня совершили, пролежал до подъема.

Сегодня старшим был немногословный Джузеппе, который входит в барак и выкрикивает только одно слово:

— Подъем!

Выбегаем во двор, становимся в шеренги и я вижу то, чего давно уже не видел. Помимо воспитателей, на крыльце их домика, стоит чем-то явно обеспокоенная мадам Эра, она же директор сиротского попечительского приюта, госпожа Эрмина Хайлер. Видимо, произошло что-то серьезное, и мы с другом переглядываемся, уж не мертвые-ли воспитатели тому причиной. Но нет, все как обычно, как всегда, вот только на хозработы в пределах территории приюта, времени отводится меньше чем обычно. Потом завтрак, суп, в котором, о чудо, плавают куринные крылышки. Настоящий наваристый куриный бульон. Прямо праздник какой-то. На сердце и так неспокойно, а тут такие перемены, определенно, грядет какое-то необычное событие. Потом начинаются чудеса, да и только — нам выдают новенькие праздничные рубахи и штаны, а девчонкам строгие серые платья. Все быстро переодеваются, на работу в город никого не отправляют, а нас, снова выстраивают во дворе перед крыльцом воспитательского домика. Выходит мадам Эра и вещает проникновенную речь: