Что Волчок прежде всего может убить всадника, не требовалось гадать.

    Путь был безнадежен: Крым и все северное побережье Черного моря держал безымянный шаман, малым ниже Юрия. Путь вел в смерть: дикой степью, выжженными холмами, старым горным серпантином, съеденным землетрясениями, мимо владыки, севшего в Симферополе. Но Ксе был не голодным, не больным и ни в чем не увечным мужчиной, на коне и с оружием…

    Мри, матриархе, приказывала; гнев небес влекло ослушание.

    Ксе развернулся и бегом бросился из конюшни.

    Позади бухал ножищами и отрывисто матерился Крил: он явно решил, что задохлик решил сбежать, повредившись рассудком со страху. Ушей Ксе достиг утробный рык: «Держи!» и сразу – захлебывающееся щелканье Зверя. Тревожась за хозяина, саламандренок успел слезть с постели и доползти до дверей. Ксе вцепился в него так, что страшный мгновенно изготовился к бою и долго не верил духовидцу, пытавшемуся его успокоить. Страх, злоба и любовь Зверя, равно неистовые, обжигали Ксе руки.

    Лицо Крила, увидавшего их вдвоем, невозмутимых, уверенных, стало до того тупым, что с него бы вышло сваять питекантропа. Подоспевшие батраки опасливо скрылись, не дожидаясь звериного взора, и вождь пялился в спину духовидцу один.

    Ксе внес Зверя в конюшню.

    Двое страшных встретились.

    Волчок молча встал на дыбы, утратив вдруг все сходство с лошадью: рогатый дракон. Глаза его, налитые алым, почти светились, раздувались поросшие железной шерстью бока; дракон разразился ревом, от которого Ксе оглох и едва не выронил малыша. Тот бестрепетно дожидался, пока Волчок накрасуется собой вдосталь, человеку передавалось спокойствие дитяти Верхнемирья, и Ксе, почти равнодушный, ждал звериного слова.

    Зверь пощелкал, пошелестел; извернувшись в руках хозяина, прошил очередью стену, полметра суглинка и переборки - насквозь. Волчок отпрянул, не по-лошадиному жалобно вскрикнул - родич грома ответил почти беззвучно… Ксе не думал, что Волчок умеет так тихо и тонко ржать, почти скулить.