Взрослым этим вечером предложили посмотреть мюзикл в одном из театриков, расположенных на листьях кувшинки, покрывающих Гудзон, а детям предстояла маленькая вечеринка на восемьдесят шестом этаже. А пока каждый занимался своими делами. Но даже оказавшись в своих комнатах, Чарли и Линда непрестанно ощущали чьи-то перешептывания и паутинки чужих мыслей. Чарли забеспокоился. А ну как огромная масса незнакомых разумов сомнет, растопчет их сумасбродную, мгновенно расцветшую любовь? Линда оставалась невозмутима. Будущее представлялось ей чем-то вроде первого выхода в свет, о чем она всегда мечтала.

Ожидая прихода вечера и занимаясь будничными делами - распаковкой вещей и приборкой, Чарли и Линда продолжали беседовать сквозь тонкую перегородку, разделявшую их комнаты (перегородка эта была позднейшим добавлением к планировке здания), и все глубже забирались в самые заповедные уголки своих разумов.

Чарли хотел побольше узнать о тете Виктории. Сам того не замечая, он разделял инстинктивное недоверие Гриста к штатской даме и, даже ощутив чувства Линды, не мог понять, почему та относится к своей опекунше с такой привязанностью и терпимостью.

Все, что ни приводила Линда в защиту своей тети - ее строгую мораль, богобоязненную честность, даже ее пацифизм, - только укрепляло в Чарли его неприязнь. Тетя Виктория напоминала ему миссис Банкл из детского дома, женщину чрезмерно строгую и к тому же с извращенным воображением.

«Она прямо какой-то пережиток двадцатого века!»

«А что плохого в двадцатом веке? Ты что, думаешь, будто с того времени стало лучше жить?»

- Ты что-то сказал? - спросил Грист.

Чарли еще не совсем научился управляться с телепатией, и сержант что-то заметил.

- Я сказал… э-э… - судорожно обдумав ситуацию, он решил, что надежнее всего будет сказать правду, - я сказал, что старушка из соседнего номера - пережиток двадцатого века.