Некоторое время я тупо пялился на тонкую серую книжицу, отказываясь верить своим глазам, потом с шумом втянул воздух через мундштук и мысленно простонал: «О, нет!»

Однако сухонькая маленькая старушенция, глядевшая с обложки, ехидно ухмылялась мне в лицо: «О, да!» И, что обидно, мои собственные органы чувств были с ней согласны.

Я недоверчиво потрогал рубероид, образовавшийся на месте доски, взглянул на солнце, похожее на забытый на сковороде яичный желток, на небо неопределенного цвета, еще раз попытался затянуться из неприкуренной трубки, но ощутил на языке только горечь витающей в воздухе копоти.

– О, нет! – повторил я, уже вслух, и добавил про себя: «Это несправедливо! Даже в идиотский день повышенного на всю голову травматизма!»

В самом деле! После того, как я дотащился до этого места – с таким трудом, что впору чертить мелком на стене триумфальное: «Дошли!», после того как я, точно последний сноб, придирчиво выбрал аксессуар, максимально отвечающий специфике момента и моему собственному эмоциональному состоянию, после всего этого – так поступить со мной?!

Нет, это ни капельки не справедливо!

Проблема заключалась не в том, что с этой, плоской и скучной крыши открывался другой вид: мрачная башня Казанского или далекие звезды Кремля – какая, в общем-то, разница! И даже не в том, что местный воздух, и без меня напоенный дымом и сажей, слабо располагал к курению. А в том, что моя любовно набитая трубка в один момент оказалась пуста. То есть совершенно. Так же, как и мерный пакетик, на стенках которого не осталось и следа можжевеловой пыльцы, только издевательское изображение всем известного семилистника.

Так же, как опустела бы бутылка какого-нибудь «Реми Мартина» или «Карвуазье», случись мне вместе с ней перенестись по обратному маршруту – из Москвы в Петербург.