— Кролик, ты помнишь жемчужину, о которой писал?..

Я не дал ему закончить.

— Она у тебя! — воскликнул я и в этот момент увидел свое отражение в зеркале — лицо у меня пылало.

— Еще нет, — смущенно сказал Раффлс, — но, думаю, будет прежде, чем мы придем в Неаполь.

— Она на борту?

— Да.

— Но где, у кого?

— Да у того немецкого офицера, ничтожества с закрученными штопором усами.

— Я видел его в курительной комнате.

— Вот-вот, тот самый, он все время там. В списке он значится как герр капитан Вильгельм фон Хойманн. Он-то и есть особое доверенное лицо императора и везет жемчужину с собой.

— И ты узнал об этом в Бремене?

— Нет, в Берлине, от одного знакомого журналиста. Мне стыдно признаться, Кролик, но я ведь поехал туда специально!

Я расхохотался.

— Нечего стыдиться. Я именно на это и надеялся, когда мы катались по реке на лодке.

— Ты надеялся? — Глаза у Раффлса полезли на лоб. Ну что ж, теперь был его черед удивляться, а мой смущаться.

— Да, — ответил я, — меня ужасно увлекла эта идея, но мне не хотелось самому предлагать ее.

— И ты ждал, что предложу я?

Конечно, ждал, и я, не стесняясь, сказал об этом Раффлсу, правда, без всякого восторга, как человек, который очень старался жить честно, но так и не сумел. И раз уж я заговорил об этом, то рассказал ему и еще кое-что. Самым подробным образом я живописал ему свою безнадежную борьбу с собой и неизбежное поражение. Это была старая история о воре, который пытался стать честным человеком, но из этого так ничего и не вышло.

Раффлс был совершенно не согласен со мной. Услышав традиционную точку зрения, он тут же отверг ее. Человеческая натура — это шахматная доска, почему же нельзя смириться с тем, что в ней есть и черное, и белое? Почему нужно быть непременно или целиком белым, или целиком черным? Так изображали только в старомодных романах. Он сам с удовольствием находил себе место на любых клетках шахматной доски и считал светлые стороны своей жизни еще привлекательнее именно благодаря существованию темных. Мой вывод он находил просто абсурдным.