— Да она же не толще бумаги, — фыркнул он, — а уж эмали-то на ней — как на престарелой даме из высшего общества. Но что правда, то правда: я за всю свою жизнь не видел ничего красивее, Кролик! Честное слово, я бы с удовольствием взял ее себе, просто ради красоты.
Для чаши отвели отдельную небольшую витрину в конце комнаты. Возможно, она и была прекрасным произведением искусства, как считал Раффлс, но я со своей стороны был совершенно не склонен рассматривать ее с этой точки зрения. Внизу были написаны имена богачей, которые пожертвовали восемь тысяч фунтов на эту безделицу, и, пока Раффлс поглощал свой двухпенсовый путеводитель с жадностью школьницы, помешанной на истории культуры, я стал размышлять, на что бы пошли все эти деньги.
— На ней сцены мученичества святой Агнессы, — сообщил мне Раффлс, — рельеф полупрозрачный… один из самых прекрасных образцов такого типа. Еще бы не так! Кролик, ты замшелый обыватель, почему ты не можешь просто восхищаться какой-то вещью? Ради таких вещей стоит жить! Такой богатой эмали на такой тонкой золотой пластинке еще никогда не было, и какая прекрасная идея подвесить крышку над чашей, чтобы сразу бросалось в глаза, как она тонка. Да, Кролик, что-то я не уверен, что нам когда-нибудь удастся завладеть ею.
— А вы бы попробовали, сэр, — прозвучал рядом с Раффлсом невыразительный голос.
Ненормальный, он что, думал, что он один в комнате?! Я-то, конечно, понимал, что это не так, но тоже, как еще один ненормальный, позволил ему бесконтрольно нести этот бред. И вот — перед нами стоит совершенно бесстрастный констебль в коротком мундире, они носят такие летом, со свистком на цепочке, но, правда, без дубинки на боку. Боже! Он до сих пор у меня перед глазами: среднего роста, с широким добродушным лицом, покрытым потом, у него даже усы вспотели. Констебль строго смотрит на Раффлса, а тот в ответ смеется.