— Собираетесь меня арестовать? — спокойно спрашивает чуть позже. — Вот это была бы шуточка, черт возьми.

— Я этого не сказал, сэр, — ответил полицейский. — Но такой джентльмен, как вы, и ведете такие странные речи, да еще в Британском музее! — И он приподнял шлем, приветствуя моего подопечного, который по случаю прогулки был в сюртуке и цилиндре, что прекрасно подходило для его нынешней роли.

— Что ж, получается, уж и нельзя просто так сказать приятелю, что я не прочь завладеть этой золотой чашей? — возмутился Раффлс. — Но я действительно не прочь. И мне все равно, слышат ли меня, когда я это говорю, или нет. Да я в жизни не видел ничего красивее!

Лицо констебля подобрело, под мокрыми усами обозначилась добродушная ухмылка.

— Осмелюсь сказать, что вы не единственный, кто бы от нее не отказался, сэр, — сказал он.

— Конечно, и я говорю то, что думаю, вот и все, — беззлобно проговорил Раффлс. — Но если серьезно, констебль, неужели небезопасно хранить такую ценную вещь в такой витрине?

— Пока я здесь — безопасно, — ответил тот то ли в шутку, то ли всерьез.

Раффлс внимательно изучал констебля, а он в свою очередь — Раффлса, ну а я во все глаза глядел на них обоих, не говоря ни слова.

— Но вы вроде здесь один, — заметил Раффлс.

В его голосе прозвучало беспокойство, это было беспокойство человека и гражданина, беспокойство ученого-энтузиаста, опасающегося за национальное сокровище, которое он, как никто другой, мог оценить по достоинству. И, несомненно, в эту минуту нас троих переполняла национальная гордость.