— Сейчас она кажется вполне нормальной. Как вылечили ее травмы?

Бловельт небрежно повел рукой, будто отмахивался, как от пустяков, от всего, что не понимал сам.

— Какая-то пересадка тканей мозга. Самое новое на тот момент. Господи, у нас тогда были чертовски умные люди. До тяжелых времен. Но и они не смогли остановить черных сволочей, верно? Даже атомные бомбы на Кейптаун их не удержали.

Допив ликер, он встал. Я задумался об обретшем плоть прошлом Кристины.

— Значит, вам кажется, это любовь? — спросил я.

Бловельт пожал плечами:

— Любовь к себе — да. К этому музыкантишке — едва ли.

На том он ушел.

Оставшись один, я залез в медицинские базы данных: мне стало любопытно, как же излечили, по всей видимости, обширную черепно-мозговую травму Кристины.

Оказывается, единственным веществом, которое не отторгает организм, которое можно пересадить, чтобы оно адаптировалось и росло в мозгу взрослого, восстанавливая утраченные участки, были ткани эмбрионов. Однако этично выращивать их «в пробирке» еще не научились, поэтому на Западе такие трансплантации не пропагандировали.

В старой Южной Африке было полно эмбрионов — отданных беременными «донорами» из трущоб Совето или еще откуда-нибудь.

Больницы, в которых проводили подобные операции, подожгли во время войны первыми. А потом разнесли по одному обгорелому кирпичику за другим.

В первый раз Чарли и Кристина исчезли всего на три дня, и я не встревожился. Я, никогда не покидавший стены «La Pomme», как никто другой знал, насколько тесными и отупляющими могут стать Геспериды. Я решил, что они наконец ощутили потребность испытать свои чувства в ином окружении. Таков, во всяком случае, мог быть мотив Чарли. Что именно руководило Кристиной, я не взялся бы даже гадать.