Наконец он поднял на меня глаза. Нервно отбросил назад черные волосы, выключил инструмент и откинулся на спинку.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — ответил он.

Воспроизведя начало нашего первого разговора, мы остановились.

— Рад, что ты вернулся.

Он улыбнулся. Всего на пятьдесят ватт.

— Где ты был?

— На Юге.

Я подождал, но ничего больше не последовало.

— Ладно, — сказал я. — Как по-твоему, есть силы сегодня играть?

— Конечно, — кивнул он. — Конечно.

Больше сказать как будто было нечего, поэтому я уже отвернулся, собираясь уходить. И, краем глаза уловив движение за спиной, оглянулся.

Его правая рука легла (думаю, автоматически) на шрам поперек горла. Внезапно мне подумалось, что выглядит он так, будто кто-то затянул у него на шее кусок колючей проволоки и она ушла под кожу. Жизнь в анархичном Мехико-Сити была сущим хаосом, пока не пришли силы ООН. Мне вспомнился спрятанный шрам Кристины и мои — невидимые. Меня посетило жгучее, безвременное прозрение: мы трое связаны в единое искалеченное существо.

— Жизнь у меня была нелегкой, — проскрипел Чарли. Он опустил глаза, словно стыдился даже такой мелкой жалости к себе. — Я только искал любви… и сам хотел ее дать. Вот и все.

Два шага потребовалось, чтобы преодолеть расстояние между нами. Я стоял, положив руки на его костлявые плечи, а он беззвучно плакал.

В отмщение его песни той ночью разбили сердце всем в переполненном клубе.

Прошло две недели. Кристина и Чарли по-прежнему были неразлучны. Остальной мир шел своим заведенным чередом.

Три парки — Эллис, Ридзель и Энгландер — ввели новую моду. Отказавшись от одежды, они придумали наносить золотые электросхемы прямо на кожу. Небольшая батарейка в серьге заставляла платы издавать тоскливое гудение, игривый писк или проигрывать навязчивые шлягеры, которые звучали из крошечного динамика во второй серьге.