— Я не пью, — ответила она просто. — Но не обращайте внимания, не стоит отказывать себе в удовольствии.

Он нервно кашлянул.

— А я пью, чтобы расслабиться. Знаете, это помогает.

— Нет, не знаю. Я никогда не пила спиртного.

Он, насмешливо прищурясь, посмотрел на нее:

— О, не надо обманывать! Не верю, что вы ни разу не пробовал шерри-бренди, что хранится в буфете у вашей старой матушки.

— Моя мать вовсе не старая. Она еще совсем молодая. И у нас в доме никогда не держали спиртного.

— Понимаю, — сказал Гин, смутившись. — Я и не предполагал.

— Нет, нет, не беспокойтесь. Я понимаю, о чем вы говорите.

Гин стоял с пустым стаканом в руке, время от времени улыбаясь и поддакивая ей. Он так и не осмелился отойти от нее, опасаясь, что кто-нибудь еще попытается заговорить с ней.

В этой девушке было что-то одновременно пугающее и завораживающее, и у нее была самая красивая грудь, какую он когда-либо видел.

Наконец он сказал:

— Позвольте представиться. Меня зовут Гин Кейлер.

Они пожали друг другу руки. Он ждал, когда же она назовет свое имя, но девушка молчала и, улыбаясь, продолжала рассматривать комнату.

— Ну, а вы… Не собираетесь…

Она улыбнулась:

— Гин Кейлер… я слышала о вас.

— Да неужели? — глупо ухмыльнулся он. — Последнее время я не очень себя рекламировал. Сейчас я не участвую ни в каких кампаниях, просто работаю. Вы понимаете, одно дело — обещать, и совсем другое — выполнять обещания.

Она кивнула:

— Я так и думала, что вы политик. В вашей речи так много клише.

Гин уставился на нее. Он не был уверен, правильно ли он расслышал: сенатор Хозбаум стоял совсем близко и громко смеялся, казалось, прямо в его левое ухо.

— Простите?

— Да, это так, — сказала она снисходительно, — все политики так говорят, это их профессиональная болезнь.