Сколько в жизни таких историй, только раньше они случались с другими, а теперь наступил твой черед... Вспомнив советы мужа, женщина резко рванулась, попыталась крикнуть, лягнула наугад нотой темноту. Но лучше бы она этого не делала. От жестокого удара по голове женщина на несколько минут отключилась, а пришла в себя уже на цементном полу, с клейкой лентой, туго обмотанной вокруг лица. Губы оказались размазаны по зубам, веки вжаты в глазные яблоки, от прически ничего не осталось, в голове оглушительно бил колокол. Ее подняли за волосы, тут же брызнули в стороны пуговицы полушубка, и полушубок куда-то испарился вместе с сумочкой и электрошокером. Сильные удары обрушились на лицо, грудь, спину, живот. Били молча и остервенело. Время остановилось, осталась только боль, которая волнами расходилась по истерзанному телу. Потом волосы отпустили, и она опрокинулась на холодный пол. Откуда-то издалека сверху прилетел голос: - Слушай сюда, крыса, если жить хочешь, мужику своему передай: пусть увольняется. И съезжайте на хер отсюда, хоть в Магадан, хоть на Аляску. В Москве вам не жить. На кишках мужниных висеть будешь - поняла, крыса? - Угу... Съезжать, конечно. Женщина поняла. Хоть на Аляску. - Слышь, братан, а она ничего... Гля какие ноги! Чужие руки с силой обхватили колени, скользнули вверх по бедрам, грубо схватили за самое нежное и уязвимое место. - Кончай. Этого не приказывали. - А кто узнает? Чтоб лучше запомнила... Одним рывком юбка задрана на живот, с треском слетели колготки... - Жаль Татарина нет... Она замычала. Это был даже не протест, просто судорога голосовых связок: только не это! Не надо! Ну пожалуйста...

* * *

- Все прошло нормально? - наконец спросил Фокин, разглядывая влажный кружок, отпечатавшийся на деревянной стойке. Рюмку он бережно держал в жестких, как арматурины, пальцах. Еще недавно владевшее им напряжение начинало понемногу рассасываться. Они сидели в закусочной "Козерог" - маленьком уютном подвальчике недалеко от Лубянской площади.