Мне хотелось оставить его здесь. Люди сами делают выбор, при обычных обстоятельствах я предоставляла им расплачиваться за свои поступки, как когда-то довелось мне. Но я никого не могла оставить на милость Эварда, или Дарзида, или Томаса, и не важно, кто из них разыскивал его. Никого. Ни за что.

Обзывая себя непроходимой дурой, я предложила ему идти за мной, сопровождая жестами свои слова.

— У меня в долине есть еда. Мы найдем тебе какую-нибудь одежду, и ты сможешь поспать. — В ответ он потянулся за шалью и попытался завернуться в нее, он казался разозленным и до крайности униженным.

— Что ж, можешь сгнить здесь, гордый и зловонный. — Я, не оглядываясь, вышла на тропу, уверенная, что он пойдет за мной, хотя лучше бы он этого не делал. Он пошел.

Мне не особенно хотелось пускать в дом чужака, во всяком случае этого, уже успевшего украсить меня синяками. Поэтому я была рада, когда молодой человек уселся на сосновую скамью перед дверью, привалился к стене дома и закрыл глаза, словно именно сюда он и шел. Я внимательно осмотрела кромку леса, прислушиваясь и ожидая в любую минуту увидеть Дарзида и его солдат. Но никто не появился, молодой человек же, кажется, вовсе не думал о том, что привело его в столь жалкое состояние.

У меня не было мужской одежды, которая подошла бы ему, но я вошла в дом, покопалась в сундуке Анны и вернулась с простыней, пожелтевшей и много раз чиненной. Прорезала посередине дыру и пришила справа кусок пеньковой веревки, затем передала ему, показывая, что я имею в виду. Он подержал простыню, затем швырнул ее на землю, его рот скривился от отвращения, словно я предложила ему на завтрак коровью лепешку.

— Ничего лучше у меня нет, ваше высокомерие, — заявила я. Потом бросила ему скомканную простыню. — Но я не позволю тебе таскать шаль Анны. Ходи голый, если хочешь. — Я стянула с него красную шаль и ушла в дом, захлопнув дверь.