- Ты ведь меня понял, Федор. И, думаю, сам догадывался. Короче, нам нужно очень быстро собрать несколько умных и энергичных ребят - и расследовать эти случаи исчезновения с точки зрения возможных убийств. Все это воняет, Федор, и никакие таблетки...

- Я тебя не понимаю, Толя, честное слово. Говори проще, прошу тебя.

- И не говори красиво... Я подозреваю, что где-то в нашей среде созрело тайное общество, взявшее на себя обязанность карать отступников состоявшихся или потенциальных. Вот так.

- Но... зачем это?

- Может быть, им кажется, что мы живем недостаточно праведно. Ты же вот хотел помочь новым коммунам. А может быть, они хотят сэкономить для общины пару-тройку рубликов. Или приучить всех к мысли, что законы следует блюсти: положено уходить голым - уходи голым. Или они просто маньяки.

- Да ну тебя...

- Федор, я не шучу. Это самая большая опасность, с которой мы сталкиваемся. Если позволишь, я завтра же передам транспортный парк Зайчику - и займусь этим делом сам.

- Но ведь надо как-то посоветоваться...

- Ни в коем случае. Полная, кромешная тайна.

Солнце уходило, и небо меж полузадернутых штор было медно-медовым. Пологий луч, пролетевший уже под кронами сосен, заглянул в забытое на подоконнике зеркало и лег, умиротворенный, на стену, на старый плакат турбюро "Тропа", где семилетняя Алиса изображала счастливую альпинистку на снежной вершине, и другая Алиса, трижды семи и еще чуть-чуть, подняла руку и задумчиво обвела солнечного зайчика по контуру пальцем, и снова обвела, и снова...

- Ты думаешь о чем-то? - спросил Золтан тихо.

- Не знаю... - Алиса повернулась к нему и, выпятив губу, дунула на упавшую на глаза прядь волос. - Жалко, что уже вечер.

- Жалко, - сказал Золтан. - Это был хороший день.

Это был первый день, который они пробыли вдвоем весь: от восхода до заката. Жена Золтана, Мирка, еще затемно уехала с Келли и Ивановыми на базар в Тарасовку - продавать молодую картошку. Вряд ли они вернутся до полуночи, и все же...