— Бог ли не защитит Избранных Своих, вопиющих к Нему день и ночь? — он строго взглянул на нее из под нахмуренных бровей. — Сия Благочестивая Жена помазана Господом Нашим! — он поднял вверх палец. — Ибо молитва ее не от мира сего и уже достигла ушей Божьих! — потом опустил палец и с презрением произнес: — А ты мерзость в глазах Спасителя и всех, кто познал Его. Сказываю, уважаемые люди идут в дом свой более оправданным, нежели ты: ибо всякий, возвышающий себя — уже унижен, а унижающий — возвысился. И достигли они Царствия Божия, когда приблизилось к ним Небесное!

— Так я ж не возвышаюсь! — упорствовала Манька. — Я как раз наоборот… Вон на мне сколько железа! Через него иду! Это она хвалит себя день и ночь… Что-то я не заметила, чтобы унижалась Благочестивая Жена…

— Без гордыни хвалит! Истину возвещая! — вознегодовал кузнец господин Упыреев. — Она не явно хвалится, а тайно, в помыслах… Говорит о себе, чтобы люди сказали в ответ: так ли о ней думают, и каковы им дела ее!

— Ну да, — задумчиво согласилась Манька. — Люди думают, подтверждают, прославляют. Только как-то неправильно…

— И все сказывают тебе, что не ты, а она перед ними Великая Праведница! — напомнил господин Упыреев. — Нет ее, а люди думают и помнят дела, ибо святость ее каждому в пример. А ты тут, а уже не помнят, и нечем тебе хвалиться, и берет тебя злоба!

— Ну как же… — запротестовала Манька. — Есть. Я тоже людям помогала.

— Поди-ка, расскажи, как живешь, на смех поднимут, — засмеялся господин Упыреев. — Гордыня внутри тебя жжет нутро, как грех, который вопиет к Господу и к человеку день и ночь, видят люди гнилую натуру твою, чем бы ни хвалилась. А у нее смирение перед бременем, которое возложил на нее Господь — и снова видят. И праведность, и скромность, и дела. И помнят!

— Ни фа себе, бремя! — возмущенно нахохлилась Манька. — Такое бремя любой бы с радостью понес!