V
Теперь, когда я оглядываюсь назад, мне кажется довольно-таки примечательным то, что я бледный, нервный ребенок, вздрагивающий при каждом неожиданном звуке прореагировал на это происшествие столь неожиданным образом. Я ни единой живой душе, даже Бобу Армстронгу, ни словом не обмолвился об этой желтой дворняге. Я затаил свой страх душераздирающий, лишающий рассудка страх глубоко в груди. Мне хватило сообразительности понять теперь, с высоты минувших лет, просто ума не приложу, как это сумел уловить витавшее в воздухе неясное ощущение что я играю свою крошечную роль в развязке чего-то в высшей степени необычного, что уже много месяцев копилось и нависало над домом, точно тучи над Гейблом.
Поймите, я с самого начала не предлагаю вам никаких объяснений.
Возможно я и по сей день не могу быть уверен объяснять-то, в общем, и нечего. Вероятно, дядя Роберт умер сам по себе впрочем, сейчас вы лично все услышите.
Однако, (в чем не может быть уже никаких сомнений) после того, как я увидел в библиотеке эту дворнягу, поведение дяди Роберта со мной странно и разительно переменилось. Возможно, это было простым совпадением. Знаю лишь, что чем старше становишься, тем реже и реже называешь что-либо простым совпадением.
Как бы там ни было, в тот же вечер за ужином дядя Роберт выглядел на двадцать лет старше. Скрючившись, съежившись на своем месте, он не притрагивался к еде и сварливо огрызался на всех, посмевших к нему обратиться. Особенно же он дичился меня избегал даже глядеть в мою сторону. Это была мучительная трапеза, а после нее, когда мы с дядей Констансом остались вдвоем в старой гостиной с пожелтевшими обоями комнате, где двое часов тикали, словно соревнуясь друг с другом произошла неожиданнейшая вещь. Мы с дядей Констансом играли в шашки. В вечерней тиши слышалось лишь завывание ветра в камине, шипение и потрескивание огня, да глупое тиканье часов. Внезапно дядя Констанс опустил шашку, которую собирался уже передвинуть, и заплакал.