— Ничего страшного, — Виктор улыбнулся и отвернулся к стене.

Я посмотрела на обстановку: больничная палата, а что я хотела, собственно. Но иногда обстановка может сказать что-то о том, кто здесь живет, даже если это тридцатисемилетний мужчина с диссоциативными расстройствами. Стол был завален бумагами, как и подоконник, и часть пола. Графин использовался, как карандашница, а в стакане стояла веточка белых цветов. Они почти уже опали, и лепестки рассыпались по бумагам.

Черные каракули украшали почти каждый лист, я не смогла прочесть, что там написано, мое внимание перехватила картина. Она висела на стене напротив кровати, то есть прямо над головой доктора ван Чеха. Ровные треугольники направленные вверх и вниз, вся картина была выполнена в серо-черно-зеленых разводах. Ничего особенного, казалось бы, но шедевр завораживал.

— Ну, все. Идем, — доктор похлопал меня по плечу. Я вздрогнула. Дер Таш спокойно спал, мы покинули его.

— Этот фрукт очень не простой и возможно никогда уже отсюда не выйдет, — пояснял ван Чех, — Он сам же к нам и пришел. Как-то иду я на работу, сидит под дверями приемного покоя вот этот товарищ.

Я ему: "У вас что-то случилось?" Он: "Я ничего не помню, я не знаю, кто я. Помогите". Это было три года назад, с тех пор никаких улучшений. Он не знает кто он. Каждый день или чуть реже он мнит себя кем-то другим, хотя, кажется, иногда он абсолютно вменяем. Рисует неплохо, но почему-то всегда только треугольники. Картину видела? Вот одно и то же всегда рисует.

Его и зовут не Виктор Бенхо дер Таш, это имя он сам себе придумал, а свое имя вспомнить не может. Но что-то мне подсказывает, что не хочет. Виктор мог бы быть надеждой поэзии. Какие стихи он пишет, м-м-м, красота, да и только! Но другой вопрос в том, что их расшифровать очень трудно, он явно что-то пытается сказать, но у него не получается. Иначе он просто выражаться не может, ему трудно. Он может поддерживать разговор, но когда особенно трудно садится за стол и пишет стихи.