Так вот, Пенелопа… Она многому меня научила. Взяла на практику, потом я сам к ней записался, потом она выбила под меня здесь место. Я долго работал под ее надзором и первым заметил признаки… Хотя она всегда была того, — доктор тяжело вздохнул и продолжил, — у нее была любопытная теория, я не уверен, что ты ее поймешь. Но кратко: она делила больных на заурядных психов и настоящих безумцев. Последних она очень любила, говорила, что они не больны, они просто вышли за пределы этого мира. К первым она относилась с презрением.

Позже… Я не знаю, что послужило спусковым крючком… Просто в один день она стала называть себя Кукбарой фон Шпонс, директором театра говорящих пауков. Под говорящими пауками, она имела ввиду заурядных… Диссоциативная шизофрения дебютировала, мы положили ее сюда. Она осознает, кто она, понимает, где находится, но личность ее деформирована и не выправляется. Я не могу ей помочь, тем более она постоянно отказывается от помощи. Глубже деформироваться ей не дают нейролептики. Она постоянно идет по тонкой грани между Пенелопой и Кукбарой, балансирует.

Доктор ван Чех глубоко вздохнул и выпил еще.

— Мне жаль ее. Она была хорошим врачом, и хорошо, что осталась хорошим человеком. Так что… Ты сделала правильный выбор, что в одном, что в другом случае.

— До завтра, Брижит Краус дер Сольц, — он улыбнулся, но глаза его были печальны.

— Вам тяжело? — посочувствовала я.

— Мне тяжело, но я не хочу поговорить об этом, — расхохотался ван Чех, — Иди, Брижит, не беспокойся ни о чем. В сущности таких случаев, как эти двое на сотню тысяч. А на алкашей еще успеешь насмотреться.

Я очень доволен тобой.

Я вышла из больницы и пошла домой. Что-то заставило меня оглянуться у ворот. От них хорошо просматривались аллеи, где гулял Виктор. Движения его были какими-то деревянными.

— Виктор, — позвал его кто-то, видимо, из окна.