— Я давно хотела спросить, — сказала я, чтобы сменить тему, — а почему этот стационар называется по лечению профессиональных заболеваний, а отделения здесь… ну, так скажем, узкоспецифические…

— Была еще наркология, но ее сожгли наши пациенты, они очень не любили алкоголиков. К радости никто не погиб, — уклончиво ответил доктор ван Чех.

— Прошу прощения, что посмеялась над вами.

— Подумаешь. Я привык. Надо мной все смеются, а в сущности почему? Потому что я не боюсь признать свои маленькие отклонения. У каждого из нас есть пунктик, просто есть те, кому помощь нужна больше чем остальным, кто однажды, как Пенелопа или Виктор ушли и не могут вернуться. И если я не хочу отпускать туда Пенелопу, то Виктор сам рвется к нам сюда, к нормальной жизни. Хоть иногда ему и нравится игра во все эти куклы, императоров и прочую фигню, но зачастую он действительно рвется вернуться. Проблема в том, что он не может ничего о себе вспомнить, причем, настолько ничего, что не имеет даже собственной личности. Не хочет вспоминать или не может, в сущности, разница не большая. У него стоит очень мощный блок, за который не переступить.

Итак, хватит философии, — вздохнув, сказал доктор, — мы идем к Виктору. Ты легко внушаема?

— У меня неплохие способности к гипнозу, но внушаема ли я… я не могу сказать.

— Я посредственен в гипнозе. Но то, что я тебе покажу сегодня, это то, чему научила меня Пенелопа. Будем взламывать, — доктор потер руки и толкнул дверь палаты.

— Постарайся поучаствовать с нами вместе, — шепнул мне доктор, — Здравствуй, Виктор! Как ты чувствуешь себя?

Больной сидел за столом, опустив голову на руки. Перед ним были скомканные бумаги и несколько аккуратно разложенных белых лепестков.

— Виктор, — тихо позвала я, ван Таш не отзывался.