— Виктор, — прошептала я, не наклоняясь к уху пациента.

Больного подбросило высоко вверх, он пришел в себя и заозирался.

Мы обменялись с доктором тревожными взглядами.

Серо-зеленые глаза Виктора были наполнены слезами, но лицо сухо. Он проморгался: две слезинки скатились из его глаз. Он осмотрел меня, видимо, не узнал, перевел взгляд на доктора и бросился к нему, как к родному.

— Виктор, что случилось? — спросил ван Чех, держа больного от себя на длине рук. Больной был выше на полголовы и сильнее, но вдруг поник, и понуро вернулся к столу. Отработанным канцелярским жестом он послюнявил пальцы и взял бумагу из стопки, схватился за ручку и стал лихорадочно писать.

— Псс, Бри, — позвал меня доктор и поманил пальцем, — сиди тут и жди. Наблюдай.

Сам доктор углубился в блокнотик, в котором что-то карябал мелким почерком.

Я наблюдала, как большой Виктор ниже и ниже склоняется к бумаге, что-то пишет, размашисто. Капли со лба падали на белые лепестки. Вскоре Виктор закончил писанину, перечитал, перечеркнул половину и снова стал вписывать и черкать, черкать и вписывать.

Он закончил, внимательно перечитал себе под нос, сделал пару поправок. Особым своим жестом взял еще лист и переписал набело. Молча поднялся и торжественно бросил скомканное творение мне в лицо. Слева послышался сдавленное "пх-х-х-х-х-х" доктора ван Чеха.

Виктор тем временем достал из шкафчика краски и кисти, и еще один листок лег в какое-то новое творение.

Я посмотрела на ван Чеха, он давился беззвучным смехом. Со вздохом развернула бумажку, на ней было написано следующее:

"Оно мне шепчет теперь на два голоса,

Мол, где ты была, что делала,

Почему не случилось тебя здесь раньше?

Видишь, им нельзя было ждать дольше.

Видишь, все набережные стали старше,

Чайки и молва — громче, ноты и слова — дальше