От меня, но к тебе, милая, ближе.

Их тут приняли, и ты можешь гордиться

Тем, что квартирный вопрос, попортивши нервы молодым девицам,

Ко вкусу остался-таки равнодушен,

И некоторые из них еще поют в душе

Про факинг в шалаше и кушают пирожные буше,

Собираясь вечером наораться всласть.

Ну, скажи мне, зачем ты хотя бы не здесь родилась?

Понесло ж тебя, дитятко, в сырой чопорный город,

Вместо того, чтобы быть со мной,

Ну, или на крайний, худой

В Златоглавой Первопрестольной

Пить чаи и ходить каждый месяц

Наведывать моих непутевых этих,

Пишущих стихи, уходя в запой.

Ты какая-то беспокойная у меня.

Говорю же — совсем дитя. Я шлифую тебя

Словно ты шлифуешь сейчас терцию

И оттачиваешь беглость пальцев,

Душишь шестиструнную, трешь запястья,

Любишь белое и посмеяться.

И боишься всего и вся.

Глаза мои лезли на лоб. Почему в женском роде? Что он хотел сказать этим? Это видения или отрывок воспоминаний? Если проклятие… то мне действительно жутковато.

Виктор тем временем подошел ко мне и подал листок:

— Простите, я была резка, — тихо сказал он.

На листке были те же треугольники. Ван Чех вырвал у меня стихотворение и пробежал его глазами, хмыкнул и выпятил губу. Он подумал и быстро свернул листок, сунул ко мне в карман.

— Виктор, ты готов?

— К чему? — спросил он.

— Сегодня будем пробовать гулять в лесу.

— Я всегда к этому готова, — ответил Виктор.

— Все мои формулы относятся и к тебе тоже, — бросил мне ван Чех.

— Сядьте удобнее. Расслабьтесь. Закройте глаза.

Глубокий покойный голос ван Чеха меня успокаивал, я быстро задремала.

— Вы стоите перед лесом. Запомните его. Входите в лес. Идите прямо по тропинке… Вы выходите на поляну… Осмотритесь. Запомните хорошо поляну… Вы видите на поляне кружку… Поднимите ее… Хорошо рассмотрите кружку. Из чего она сделана, есть ли на ней рисунок… Положите кружку… В глубине леса вы видите дом… Идите к дому… Обойдите его вокруг… загляните в окно….