Под прозрачным полом аппарата волнуются древесные волны. Киберпилот ведет машину низко, как любит Иван, днище аппарата едва не касается верхушек деревьев. Полет в таком режиме всегда напоминает Суровцеву гонки на морских лыжах. Мчишься за катером, а волны, кажется, того и гляди сомнут тебя, поглотят… Но ты взлетаешь на в воду, соскальзываешь, ловко сохраняя равновесие – и так до бесконечности. Только брызги разлетаются двумя радужными крыльями, да солнце в глаза, да ветер в лицо…

Сверху тайга похожа на море. Под ветром оно переливается, расходится волнами. Недаром ведь поется в старой-престарой песне, как под крылом самолета поет о чем-то зеленое море тайги. Уже и самолет увидишь разве что в музее авиации, a песня осталась.

И тайга осталась…

Аким Ксенофонтович торопливо шагал рядом, отчужденный, погруженный в какие-то свои мысли. «Сильно сдал Аксен, – подумал Суровцев, посмотрев на его заострившиеся черты. – Трудно ему вчерашний день достался. Потруднее, наверное, чем всем остальным».

Сердце Ивана сжало сомнение. Петрашевский, не задумываясь, взял всю ответственность за возобновление испытаний на себя. Он поверил в расчеты Суровцева. А что, если они окажутся ошибочными и Тобор погибнет на первом же препятствии?…

Утренние аллеи становились с каждой минутой многолюдней. Все торопились в одну сторону.

К ним пробился альпинист, как всегда, розовощекий и подтянутый. Он поклонился Акиму Ксенофонтовичу и пожал руку Суровцеву.

– Медведь ты, Костя, – поморщился Иван, потрясая слипшимися пальцами.

– С кем поведешься, – откликнулся весело Невзглядов, – от того и наберешься.

– Это с кем вы, собственно, водитесь? – полюбопытствовал Петрашевский.

– С Тобором, ясное дело! – сказал Невзглядов.

Они вышли на аллею, ведущую к куполу.

– Отдохнул за ночь, Ваня? – окликнул Суровцева кто-то из вестибулярников.