Она такая тихая и молчаливая. Видно, что она делает над собой серьезное усилие, чтобы спросить меня, не из нашего ли города знаменитая русская пианистка Нелли Торсуева. Тщеславясь, я ответил, что даже из нашего дома и вообще мы близкие родственники. Как она взглянула своими сливовыми глазами! Как всплеснула руками! Можно подумать, своей славой мать обязана именно мне.

Тогда мы и разговорились. И проговорили почти все оставшееся до отправки наших отсеков время. Но я сдуру спросил, чем это ей так нравится Торсуева. Тельма вдруг покраснела так, что ее светло-шоколадные скулы потемнели и очень сухо сказала, что вообще очень любит музыку "э сетера э сетера..." После этого она замкнулась еще крепче, чем раньше и на мои натужные попытки поддержать хотя бы светскую беседу отвечала лишь односложными "уи, мсье" или "нон, мсье" и сдержанной улыбкой. Что ее задело - я так и не понял. Однако я расписался. Поистязаемся, душ и - спать.

"...Рекламисты сработали блистательно, и Тедди, мой литагент, сделался звездой второго порядка. Первый, разумеется, достался мне.

Мы были готовы к тому, что месяц книга продержится в бестселлерах. Но произошло непредвиденное. Она продолжала раскупаться, и дело было не в рекламе. Пошел двенадцатый тираж, ни одного экземпляра не возвращалось на склады.

Тедди потерял голову. Издатели, которые прежде и высморкаться на него не захотели бы, набивались к нему десятками. Как будто дело было в нем. Как будто дело было в них!

У них не было стекла.

Им не надо было отгораживаться от мира.

Для многих он был опасен и омерзителен. Но никто не мог того же, что я уплатить чеком жизни за пол-глотка дымного, пыльного, вонючего городского воздуха.

Никто.

Я один.

Наследники Эрика Тура перестали ломаться и уступили охотничий домик за двести семьдесят тысяч, на треть меньше запрошенного. И тогда-то ко мне явился Поничелли.