Но я не сдержал клятвы.

Через месяц Поничелли снова добился встречи, и пришел уже не один.

Май и теперь так же ослепительно хороша, как была тогда. Годы не так властны над кинозвездами, владеющими мощным арсеналом приемов борьбы со временем.

Май... Одно лишь сочетание густых темных волос, матовой белизны безупречной кожи, и удивительных, громадных, какого-то лилового цвета глаз поражало надолго. Она смотрела на вас, и вам начинадо казаться, что она хранит бездонную тайну, которой на самом деле не было и в помине, но одного этого чувства хватало, и уже не имело значения, была ли тайна... Она и тогда была так же глупа, алчна и бездарна, как сейчас, но ее красота выше любого таланта. Поничелли знал, что делал: на нее смотрели и забывали обо всем. Как в глаза змеи.

Я не стал исключением.

Она убивала наповал еще и тем, что держалась, как ребенок; даже не как девочка - как мальчик, слегка избалованный, но миленький и знающий, что все его любят и ни в чем ему не откажут. Мальчишеские жесты, походка, легкий - особенно он! - легкий смешок и внезапно кристально чистый, невинно вопрошающий взгляд...

Пока мы перебрасывались с Поничелли репликами, я все время видел ее краем глаза. Она сидела в кресле небрежно и легко, опершись на локоть, сцепив пальцы перед собою и скрестив длинные гладкие ноги.

Поничеллли говорил о пустяках, будто за тем и приехал, вышучивал нашу прошлую встречу, а она смотрела на меня.

Один раз она переменила позу и откинулась на спинку кресла, забросив руку за голову. Наконец продюсер поднялся и взглянул на нее. Поигрывая браслетом, Май проронила: "Тебе пора ехать. Я буду позже." И Поничелли, как будто даже не удивившись, покорно затопал к выходу.

Мы молчали. Прошла тысяча безумных лет, когда она вдруг встала, уперев ладони в стекло, и тихо, но отчетливо произнесла: "Хочу до тебя дотронуться..." Как под гипнозом, я понес руку ей навстречу - шаг, второй, третий. И только боль и загудевшая от удара стенка остановили меня.