– Я не знаю, каким идиотским имечком она себя называет у вас, но я пришла за ней и не уйду без нее, даже если мне придется разобрать ваш клоповник по кирпичику! – И, видимо, чтобы окончательно добить управляющего дамским борделем (одним из двух в Корге), жрица добавила вполголоса: – Давай, кердуй шпетче, гуняй безпоцый!

Евнух икнул, выпучив глаза, а потом, решив, что чему быть, того не миновать, направился в глубину здания.

Жрица вместе с одним из стражей направилась следом.

Поднимаясь и опускаясь по узким душным лестницам, проходя темными коридорами, они углублялись все дальше. Из-за тонких дощатых стен доносились разнообразные звуки: стоны и вздохи, крики страсти – наигранные или натуральные, свист плетей, женские и мужские вопли, в которых смешались боль и наслаждение, и тому подобное. Одним словом, заведение жило своей обычной жизнью.

Наконец они остановились у одной из дверей.

– Здесь, – сообщил евнух. – Только я хочу сказать, – добавил он, – госпожа очень сердится, когда ее отрывают… от дела, иногда даже пускает в ход кулаки. Может, вы сами соблаговолите…

Отпихнув работника заведения, жрица решительно толкнула дверь и вошла.

В раскрытое окно бил солнечный свет, казавшийся особенно ярким после полутьмы коридоров борделя. На кровати растянулась обнаженная девушка, пожалуй, даже молодая женщина, лет двадцати или чуть постарше. Лицо ее закрывали беспорядочно разметавшиеся рыжие волосы, но даже они не могли скрыть набухший под глазом лиловатый синяк. Загорелую кожу гибкого и сильного тела украшало несколько шрамов. Рядом с ней сидел подросток лет четырнадцати, в крошечной набедренной повязке с кружевами, нежный и ухоженный, вертевший в руках флейту. Мальчишка был трезв, или почти трезв; о девице сказать этого было нельзя.

– О, тетя! – слегка заплетающимся языком изрекла девица, улыбнувшись. – Как ты меня нашла? Присоединиться к нам не хочешь?

Ни слова не говоря, жрица подошла к ним и, запустив пятерню в пушистую шевелюру парнишки, выкинула его за дверь, ловко добавив ускорения коленом под зад.