Обнаружили это не скоро, потому что демоническая скотина держала останки у себя в пещере. А как вынесла на свет... только по цвету можно было Рыжика и опознать. Чинарик сказал, что это несчастный случай, и разразился по сему поводу часовым спичем, в котором призвал сограждан Околутолку, и Цербера за тридевять земель обходить. Как же, как же... Мне, помню, тогда подумалось, что не одна я привычку имела вечерами к Околутолке бегать... В общем, воцарился Чинарик. Ну, дальше ты знаешь, запретил он все, что можно, да и что нельзя - ни то, что Околутолка, даже за взгляд на небо могли загрести и в Халупе бока намять. Или к Церберу - это если вина тяжелая. Чинарик никого не любил, но меня ненавидел особенно сильно - за то, что в детстве дразнила, за то, что вольнодумствовала сейчас. Напрямую, он, конечно доказать это не мог - осторожничала я, но всячески пытался спровоцировать. "А что это мол ты, Квохча, со всеми в тот конец Плацдарма не пошла?" спрашивает. "Зачем же?" - спрашиваю, - "Ежели здесь пищи навалом?" "Это так, да только тот конец ближе к Халупе, а этот - к Околутолки. Рядом она - нет, нет, да и попадется на глаза, а Квохча, мысли дурные навеет?" Ничего я ему тогда не ответила - пошла ближе к Халупе. А он сзади идет, стервец, ухмыляется - мол, ничего, родная, придет твой час на званый обед к Церберу, в качестве главного блюда. Какой же гад все-таки. Не было у него слаще мечты, чем меня извести. Одноногая-то раньше померла, не застала. А вот я у него была как бельмо на глазу. Тяжело было, что уж тут сказать. Никакой радости, никакого просвета, только одна единственная вещица на всем белом свете и грела меня - Околутолка, она родная, да весь необъятный мир за ней. -Смотри! - крикнул Безымянный с испугом. Квохча тоже глянула. Сквозь густой туман, что сизой мутью заменял им небо опускалось что-то огромное. Серо-стальная его округлая поверхность казалась вызывающе чуждой этому миру серо-желтых оттенков.