— Известные слова, — вздохнул я. — История повторяется. Может, выпьем для осветления души? — Предложил. От растерянности: оказывается, и боги на земле тоже живые люди.

— Нельзя, сынок, — сказали мне. — Собственный народ и народы мира смотрят на меня. Пью исключительно под подушкой.

— Жаль, — ответил я. — Теперь понятно, почему у нас как бы реформы идут через жопу. Тот, кто пьет под подушкой не увидит нужд народа. Почему крестьянам не отдают их же землю, а рабочим их же заводы? Где собственность, обещанная за этот еб… ный чубайсик, в смысле, ваучер? Человек должен работать на самого себя, и тогда и ему, и государству будет хорошо. Разве не понятно, что народ объявил вам своеобычную забастовку: никто не работает. Вы сдираете семь шкур, да ещё требуете всенародной поддержке чиновничьей банде, которая ничего не хочет, кроме, как владеть огромным пространством и малопроизводительными рабами. Государство — все, человек — ничто. Так? Нет, ошибаетесь, милейшие, топчитесь на месте… увлекся, это со мной бывает. — Кем вы себя окружили? Блядишкими, понимаешь, людишками.

— Цыц, пес поганый! — вдруг гаркнул мой собеседник. — Ты кто такой? Чтобы мне вопросы такие задавать? Ась?

— Человек! — решил идти до конца. — Который пьет открыто, а не под подушкой. Я тварь, но тварь свободно пьющая и поэтому имею право говорить то, что считаю нужным.

— Ишь какой храбрый? А ты попробуй на моем месте. Обложили со всех сторон, как ты говоришь, блядишкины людишки. Продыху нет.

— Значит, вы, извините, их. А долготерпение у народца не бесконечное, не выдюжат, снова за колы возьмутся, не дай Бог.

— Ладно, не кликушничай, пьяная твоя рожа, — меня обняли за плечи. Не такой я простой, как думаешь. — Многообещающе ухмыльнулся. — А за речи правдивые, надоть тебя, поганца, на кол!..

— На кол?! — и невольно рукой защитил место, куда, собственно…

И проснулся от грубых тыков в задницу. Свят-свят, где я и что со мной? И почему так холодно? И чей это такой знакомый голос: