Чавчаридзе двинулся к упавшему - огромный, страшный. Подскочившего Эжена он, не глядя, смел с дороги; тот крутанулся на месте, снося стулья, и рухнул, неуклюже подламывая под себя руку. Тут же вскочил, завопил - тонко, пронзительно - глядя на порванное левое предплечье, на нелепо торчащий из раны осколок кости.

Брызнула кровь, пятная белый пол.

Чавчаридзе навис над Ларионовым, протянул громадные волосатые лапищи.

– Черт, держи, дур-рак, держи его! - взрыкивая, мучительно кривясь, орал Букин, цепляясь за безумного абрека здоровой рукой. Ошалевший Барботько хватал бригадира за рукава, ломал ногти. Казалось, борется с тяжелым погрузчиком, с неумолимой стальной махиной, что вот-вот раздавит слабого человечка.

И даже не заметит.

– Дай ему! Дай ему! - надрывался Эжен. Барботько беспомощно заозирался в поисках тяжелого.

Махина перла.

Как в дурном сне.

Он схватил разводной ключ с экранной панели, размахнулся, уже ничего не соображая. В запале дал бы и по голове бригадиру, не сомневаясь ни секунды, но тот вырвался, и удар пришелся поперек широкой спины.

– Ып...

Чавчаридзе остановился, мотнул головой и закашлялся, со свистом втягивая в легкие воздух.

Букин скулил над сломанной рукой.

Ларионов трупом валялся под столом.

Сжимая в руке разводной ключ, Барботько стоял посреди локального армагеддона и мучительно, до боли в желудке икал.

* * *

– Урод... гребаный... сука... - плакал Эжен, кусая губы. Пальцы здоровой руки цеплялись за стол, комкали железный край; Барботько уставился на эти белые пальцы, как на белых пиявок, и не мог оторваться.

Бригадир, пряча глаза, быстро и умело вколол Букину двойную дозу обезболивающего - тот откинулся на стену, прикрыл глаза, задышал глубоко и часто. Вправил кость, залил регенерирующим гелем и фиксатором сверху.

И сидел теперь, свесив с колен здоровенные руки, опустив лохматую голову.