По-прежнему рука об руку они с девушкой прошли между розами и оказались у стола, покрытого белоснежной скатертью и бледным фарфором; стол стоял в беседке.

За ним сидела женщина. Она чуть миновала расцвет своей женской прелести, подумал Питер. Волосы ее, он видел, напудрены, щеки розовые и белые, как у ребенка, глаза сверкают, они тоже карие, как и у мадемуазель, и добрые, добрые, подумал Питер. Знатная дама старой Франции.

Мадемуазель присела.

- Мама, - сказала она, - представляю тебе сэра Пьера Ла Валье, очень храброго и достойного джентльмена, который ненадолго навестил нас.

Ясные глаза старшей женщины внимательно рассматривали его. Потом она склонила величественную белую голову и протянула над столом тонкую руку.

Он понял, что должен поцеловать руку, но не решался, глядя на свою грязную.

- Сэр Пьер видит мир не так, как мы, - в голосе девушки веселье и в то же время упрек; она рассмеялась, ласковым, золотым смехом. - Мама, можно он увидит свои руки так, как мы видим их?

Беловолосая женщина улыбнулась и кивнула, и во взгляде ее, заметил Лавеллер, та же доброта и жалость, что были во взгляде девушки, когда они впервые встретились.

Девушка слегка коснулась глаз Питера, подержала перед ними его ладони - они были белые, изящные, чистые и каким-то образом очень красивые.

Снова его охватило изумление, но сказалось воспитание. Он подавил удивление, поклонился, взял в свою руку изящные пальцы дамы и поднес их к губам.

Она коснулась серебряного колокольчика. Сквозь розы подошли два высоких человека в ливреях, взяли у Лавеллера его шинель. За ними последовали четыре негритенка в алой, вышитой золотом одежде. Они принесли серебряные тарелки, а на них мясо, белый хлеб, пирожные, фрукты и вино в высоких хрустальных флаконах.

И Лавеллер вспомнил, как он голоден. Но он мало что запомнил из этого пира. Помнил только, что был счастлив больше, чем когда-либо за свои двадцать пять лет.