Мать говорила мало, но мадемуазель Люси и Питер Лавеллер болтали и смеялись, как дети, они не молчали и упивались друг другом.

И в сердце Лавеллера росло восхищение этой девушкой, встреченной так удивительно, росло, пока сердце, казалось, не сможет вместить его радость. А глаза девушки, когда они останавливались на нем, становились все мягче, все нежнее, они полны были обещанием; а гордое лицо под белоснежными волосами наполнялось бесконечной мягкостью, как лицо мадонны.

Наконец мадемуазель де Токелен, подняв голову и встретив его взгляд, вспыхнула, опустила длинные ресницы и повесила голову; потом снова храбро подняла глаза.

- Ты удовлетворена, мама? - серьезно спросила она.

- Да, дочь моя, я удовлетворена, - улыбаясь, ответила та.

И тут последовало невероятное, ужасное - Лавеллер сказал, что похоже было на руку гориллы, протянувшуюся к груди девственницы, - вопль из глубокого ада среди песен ангелов.

Справа, среди роз, появился свет - судорожный порывистый свет, он разгорался и гас, разгорался и гас. В нем были две фигуры. Одна обнимала другую рукой за шею; обнявшись, они наклонились в воздухе, и когда свет разгорался и гас, они, казалось, выделывают пируэты, стараются вырваться, побежать вперед, вернуться - они танцевали!

Танцующие мертвецы!

Мир, где люди ищут отдыха и сна и не находят их, где даже мертвые не находят покоя, но должны танцевать в ритме осветительных снарядов.

Он застонал; вскочил на ноги; смотрел, дрожа каждым нервом. Девушка и женщина проследили за его застывшим взглядом, посмотрели на него полными жалости и слез глазами.

- Это ничего, - сказала девушка. - Ничего. Садитесь, там ничего нет!

И снова коснулась его век: свет и раскачивающиеся мертвецы исчезли. Но теперь Лавеллер знал. В его сознание устремился поток памяти - памяти о грязи, о вони, о яростных убийственных звуках, о жестокости, несчастье и ненависти; памяти о разорванных людях и искалеченных мертвецах; памяти о том, откуда он пришел, - о траншее.