Но прежде чем он смог ударить, сильные руки схватили его, удержали. Алые огни перед глазами померкли. Ему показалось, что он слышит нежный золотой голос, шепчущий:

- Ничего! Ничего! Постарайся видеть, как я!

Он стоял между офицерами, которые с обеих сторон прочно держали его. Они молчали, глядя на бледного хирурга с холодным недружелюбным выражением.

- Мой мальчик, мой мальчик... - самообладание хирурга исчезло; он дрожал, был растерян. - Я не понимал... простите... я и не думал, что вы воспримете это так серьезно.

Лавеллер сказал офицерам: - Господа, все прошло. Не нужно держать меня.

Они посмотрели на него, освободили, похлопали по плечу, посмотрели на своего гостя с тем же холодным неодобрением.

Лавеллер неуверенно повернулся к брустверу. Глаза его были полны слез. Мозг, сердце, душа - все сплошное опустошение, ни призрака надежды. Его послание, его священная истина, с помощью которой он собирался привести измученный мир в рай, - всего лишь сон.

Его Люси, его кареглазая мадемуазель, которая шептала, что любит его, - образ, вызванный словом, прикосновением, строчкой, искусственными цветами.

Он не мог поверить в это. Он все еще чувствует прикосновение ее мягких губ к своим губам, ее теплое тело еще дрожит в его объятиях. И она сказала, что он вернется, и обежала ждать.

Что это у него в руке? Листок, в который были завернуты стебли роз, проклятая бумага, с помощью которой этот холодный дьявол поставил свой эксперимент.

Лавеллер скомкал ее, хотел швырнуть к ногам.

Как будто что-то остановило его руку.