Он медленно развернул листок.

Трое смотревших увидели, как на лице его появилось сияние, как будто душа его освободилась от вечной муки. Вся печаль, вся боль - все исчезло, перед ними снова был мальчик.

Он стоял с широко открытыми глазами, видел наяву сны.

Майор сделал шаг вперед, осторожно взял у него листок.

Непрерывно рвались осветительные снаряды, траншея была залита их светом, и при этом свете он рассматривал листок.

Когда он поднял лицо, на нем было выражение благоговейного страха; когда остальные взяли у него листок и прочли, на их лицах появилось то же выражение.

Поверх строки, написанной хирургом, были три строчки - на старофранцузском:

Не печалься, сердце мое, не бойся кажущегося:

Наступит время пробуждения.

Та, что любит тебя. Люси.

Таков был рассказ Мак-Эндрюса, и наступившее молчание нарушил Хоутри.

- Строчки, конечно, были уже на бумаге, - сказал он, - вероятно, они были слабыми, и ваш хирург их не заметил. Шел дождь, и влага проявила их.

- Нет, - ответил Мак-Эндрюс, - их там не было.

- Откуда вы знаете? - возразил психолог.

- Потому что этим хирургом был я, - негромко сказал Мак-Эндрюс. Листок я вырвал из своей записной книжки. Когда я заворачивал в него цветы, он был чистым - только та строка, что написал я.

- Но было еще одно - назовем это доказательством, Джон, - почерк, которым были написаны три строчки, был тот же, что и почерк в найденном мной молитвеннике, и подпись "Люси" точно та же самая, изгиб за изгибом, причудливый старомодный наклон.

Наступило долгое молчание, нарушенное неожиданно опять Хоутри.

- Что стало с листком? - спросил он. - Проанализировали ли чернила? Было ли...

- Мы стояли в недоумении, - прервал его Мак-Эндрюс, - и вдруг резкий порыв ветра пролетел по траншее. Он вырвал листок у меня из руки; Лавеллер смотрел, как его уносит; не сделал попытки схватить.