Она была достаточно хороша; но для голодных глаз Питера она была чем-то большим: источником, бьющим в безводной пустыне, первым прохладным ветерком сумерек после иссушающего дня, видением рая для души, только что освободившейся от столетий ада. Под его горящим восхищенным взглядом она опустила свой, слабая краска появилась на ее белом горле, поползла к темным волосам.

- Я... я мадемуазель де Токелен, мессир, - прошептала она. - А вы...

Он пришел в себя

- Лавеллер... Питер Лавеллер... так меня зовут, мадемуазель, запинаясь, выговорил он. - Простите мою грубость... но я не знаю, как оказался тут... и не знаю, откуда пришел... только из места, совсем не похожего на это. А вы... вы так прекрасны, мадемуазель!

Ясные глаза на мгновение остановились на нем, в них скрывалась шаловливость, потом она снова опустила взгляд, и краска на ее лице усилилась.

Он смотрел на нее, весь уйдя в свой взгляд; потом недоумение вернулось, настойчиво требовало свое.

- Не скажете ли, что это за место, мадемуазель, - он по-прежнему запинался, - и как я здесь оказался, если вы... - Он замолчал. Издалека, через лиги пространства, на него надвигалась огромная усталость. Он чувствовал ее приближение... все ближе и ближе... она коснулась его, прыгнула на него, он погружался в нее, падал... падал...

Две мягкие теплые руки схватили его. Усталая голова упала на них. Сквозь тесно прижатые маленькие ладони в него вливались отдых и сила. Усталость сжалась, начала медленно отступать, медленно... ушла!

За ней последовало непреодолимое, неконтролируемое желание плакать... плакать от облегчения, что усталость ушла, что этот дьявольский мир, который тенью сохраняется в его сознании, остался за ним, что он здесь, с этой девушкой. Слезы его падали на маленькие руки.