Лимузин профессора Нурланна неторопливо катит по улицам.

В городе безраздельно царит дождь. Дождь падает просто так, дождь сеется с крыш мелкой водяной пылью, дождь собирается на сквозняках в туманные крутящиеся столбы, волочащиеся от стены к стене, дождь с урчанием хлещет из ржавых водосточных труб, разливается по мостовой, бежит по руслам, промытым между плитами тротуаров. Черно-серые тучи медленно ползут над самыми крышами. Человек – незваный гость на этих улицах, дождь его не жалует, и людей почти не видно.

– Как это ты заделался санитарным инспектором? – спрашивает Нурланн сидящего за рулем Бруна. – Ты же, помнится, был по дипломатической части.

– Мало ли что… Вон Хансен – сидел-сидел у себя в суде, а теперь кто? Великий бард! Менестрель!

– О да. Давно ты его видел?

– Да два часа назад, он с утра до вечера торчит в отеле, где ты поселился. В ресторане, конечно. Пьет как лошадь, старый хрен.

Вместе с дождем в городе хозяйничают молнии. Странные, очень яркие и почти бесшумные молнии. Огненными щупальцами они то и дело проливаются из Тучи и уходят в фонарные столбы, в фигурные ограды палисадников, просто в мостовую. Вдоль стены дома пробирается случайный прохожий, согнувшийся под зонтиком, и молния падает на него, оплетает тысячью огненных нитей. У человека подкашиваются ноги, он роняет зонт, хватается за стену и приседает на корточки. Это длится несколько секунд. Вот он уже опомнился, подобрал зонтик и, очумело крутя головой, заспешил дальше.

– Невозможно поверить, что это безвредно, – говорит Нурланн, провожая прохожего взглядом.

– Даже полезно, – откликается Брун.

Лимузин сворачивает за угол и останавливается.

– Это еще что такое? – озадаченно спрашивает Нурланн. – Кто они такие, что они здесь делают?

На обширном газоне расположился странный лагерь. Прямо под дождем расставлены кровати, шкафы, столы и стулья, кресла – не походная мебель какая-нибудь, а дорогие спальни и кабинеты, безжалостно и противоестественно извлеченные из особняков и апартаментов.