Как бы там ни было, а полк еще полдороги не одолел, когда вдоль обочин плотной толпой встали ликующие, орущие мужчины, женщины, дети. Кто-то размахивал самодельными альгарвейскими флагами: самодельными – потому что Алардо запрещал не только демонстрировать, но даже владеть любой тряпицей народных цветов Альгарве. За считанные дни, прошедшие со дня смерти герцога, немало барийцев успело намалевать на белых блузах или килтах зеленые и алые полосы.

Но даже устоять на месте горожанам было невмочь. Не обращая внимания на возмущенные вопли полковника Омбруно, мужчины выбегали на дорогу, чтобы пожать запястья альгарвейским солдатам или расцеловать в обе щеки, как сам Омбруно – таможенника. Выбегали и женщины – совали в руки солдатам цветы или флаги и целовали отнюдь не столь целомудренным образом.

Теальдо с большой неохотой отцепил от себя рыжеволосую красотку, чьи блузка и килт были, невзирая на весьма скромный покрой, сшиты из столь тонкой материи, что девушка казалась совершенно нагой.

– Марш! – рявкнул на него Панфило. – Ты же солдат Альгарвейского королевства! Что люди о тебе подумают?!

– Подумают, – с достоинством ответил Теальдо, – что я не только солдат, но и мужчина, сержант!

Он легонько шлепнул девицу на прощанье и пару шагов одолел скорым маршем, чтобы нагнать строй, на ходу подкручивая усы: а ну как воск от жарких поцелуев подтаял?

В результате пару миль до Паренцо полк одолел вдвое медленней, чем следовало бы. Омбруно, которого готов был хватить удар, успокоился замечательно быстро, когда некая особа роскошных форм в платье еще более прозрачном, чем девушка, расцеловавшая Теальдо, повисла у полковника на шее с явным намерением там и оставаться, покуда не найдет ближайшей постели.

– Супруга дражайшего полковника будет в бешенстве, – Тразоне хихикнул, – если до нее долетит хоть слово об этом.