Его нашли в глубине сада, где он провел весь день — на мраморной скамье, неподвижный, как статуя. Узнав о приказе, потеряно улыбнулся и встал, понимая, что должен выслушать приговор, готовый к худшему, но не испытывая страха или раскаяния. И только оставшись лицом к лицу с господином, слегка побледнел.

Они стояли друг против друга и молчали, скрестив ненавидящие взгляды. Ливий с трудом сдерживал ярость и желание ударить его или сразу убить. Но вместо этого швырнул в лицо галлу свиток, который держал в руке:

— Ты этого добивался, мерзавец… Убирайся! Благодари Ливию, что еще жив, — и, резко повернувшись, вышел из зала.

Когда шаги его смолкли, растерянный Армат поднял и развернул измятый папирус. Пол под ним покачнулся — это была вольная, скрепленная подписью Марка и его печатью. Вольная, на которой настояла гордая патрицианка, опозоренная рабом… Возможно ли? Он не почувствовал радости. Стоял, кусая губы от унижения и стыда. Свобода оказалась мучительной. Не такой он видел ее, не так желал получить…

— Прости, госпожа… Прикажи — и я умру… Только не гони от себя, — сорвались с губ нелепые слова, и он застонал, бессильный понять, что происходит, не зная, куда идти со своей свободой — внезапной, горькой, опустошившей душу…

Он не посмел явиться к Ливии. Вышел из дома, не поднимая глаз. Город встретил его безмолвием: вечерняя суета давно стихла, улицы обезлюдели. Мрачная тень Везувия вырисовывалась на фоне неба. Перемигивались августовские звезды…

В последний раз оглянулся Армат на дом Ливиев и зашагал прочь, унося на груди под туникой свиток, даровавший ему независимость, но отнявший нечто большее, в чем он еще не решался себе признаться…

* * *

— Он ушел? — Ливия подняла на Марка влажные глаза.

— Да. И мы его больше не увидим. Забудь побыстрее об этом, — он ласково сжал руку девушки, чувствуя в происшедшем свою вину. Зачем привез сюда проклятого галла?!