— У нас тоже есть дети! — проворчал голос.

Усиленная осторожность Аканги подействовала заразительно и на соседей. Я хотел было продолжать переговоры, но в это время подошли мои спутники, управившиеся с собаками, и узнав, что нас не хотят пустить в шатёр, разразились проклятиями на русском и чукотском языках. Особенное раздражение проявляли два русских ямщика. Для колымского русского жителя гостеприимство является непререкаемой обязанностью, для исполнения которой он готов пожертвовать последним куском, оторвав его от собственного рта, и поведение чукч казалось им чуть не святотатством. Мои чукотские спутники, Леут и Айганват, вели себя сдержаннее. Мотивы чукотской осторожности пред злыми духами были им ближе и понятнее, чем русским, и, быть может, в своё время и они сами не раз запирали свои двери перед подозрительным путником, неожиданно явившимся в ночной темноте неизвестно откуда. Зато Митрофан, дюжий анюйщик

— Войдите, — довольно хладнокровно сказал голос изнутри, — если вы не хотите уйти!

Чьи-то проворные руки развязали входные ремешки, и мы стали один за другим пролезать в шатёр, торопясь приблизиться к огню. В шатре уже не было никого, кроме одной довольно дряхлой старухи; другие обитатели удалились во внутреннее отделение, твёрдо намереваясь отсидеться там от нашего нашествия, как в цитадели. Огонь, правда, горел довольно ярко, но о чае и еде не было и помина. Мы уселись перед костром на обрывках шкур; проклиная духа болезни и чукотское суеверие.

— Подвесь чайник! — сказал я старухе.

— Нет чайника! — возразила она, равнодушно разглядывая наше общество.

— Ну, попроси у Аканги! — посоветовал я.

— Огонь чужой! — ответила старуха. — Грешно!

Очевидно, оба шатра не имели общения огня и потому не могли меняться посудой.

— Разведите огонь на дворе, варите сами себе! — посоветовала старуха, снова стараясь выжить нас из шатра.

— О несчастные людишки! — разразился Митрофан. — Чтоб вам пропасть! Клятые! Жисть ваша собачья! Дай еду! — сурово обратился он к старухе. — Печёнка болит! Сейчас давай еду!