Григорьиха сидела впереди всех. Это была крепкая, костлявая баба лет пятидесяти, с безобразным скуластым лицом и мрачным взглядом. Вдобавок к природному безобразию, лицо её было испещрено широкими чёрными знаками, намалёванными графитом и составлявшими предохранительное средство против покушений новопришедшего духа. На лицах её обеих дочерей, сидевших поближе к входу, красовались те же знаки. Старшая приходила недавно за нами в соседний шатёр. Младшая была родильницей, но сидела как ни в чём не бывало. По её внешнему виду никак нельзя было бы определить, что она два дня тому назад разрешилась от бремени.

Китувия, муж старшей дочери, сидел сзади. В качестве старшего зятя он имел право восседать в пологу, между тем как младший зять, ещё не укрепившийся окончательно в семье, несмотря на рождение вышеупомянутого младенца, должен был мёрзнуть под открытым небом при оленьем стаде.

Из-за Акангиной спины выглядывало ещё одно старческое сморщенное лицо с редкими седыми усами и маленькими злыми глазками, очень живыми и бегающими по сторонам. Это был Йэкак, приёмный муж Аканги, которая, подыскав мужей своим дочерям, не позабыла и самое себя. Йэкак был старшим из девяти сыновей небезызвестного на Анюйской стороне Лятувии-"в ошейнике", прозванного так за то, что некогда, утащив на чужом стойбище свиток из оленьих кишок и торопясь уйти домой, он надел его себе на шею, чтобы иметь более свободы в движениях. Все братья Йэкака в настоящее время были владетелями многочисленных стад и хозяевами отдельных стойбищ, но он никогда не чувствовал призвания к заботам оленьего хозяйства и провёл свою жизнь, скитаясь между стойбищами своих многочисленных родственников и добрых знакомых. Под старость он приютился у Аканги, которая, кстати, приходилась ему троюродной сестрою. Впрочем, Йэкак издавна был сменным товарищем по жёнам покойного Гырголя и, поселившись на стойбище его вдовы, только исполнял обязанность, возложенную на него условиями такого союза.