Но и форма светильника, и аскетическая пустота храма, и, наконец, корни языка жителей - все-таки Чернов упрямо склонялся к какому-то варианту еврейского монотеизма, хотя многое кричало против этой версии. Взять хотя бы каменных птиц! Не позволено было иудеям - из земной истории Чернова! изображать живое, будь то человек, зверь или цветок...

- Мы пришли, - торжественно произнес бородач, убрал руку с плеча Чернова и протянул ее куда-то вперед и вверх - за светильник и за саркофаг.

Чернов поднял глаза - они уже привыкли к полутьме храма, которую точнее было бы назвать полусветом, - и обалдел от неожиданности. Или все же от Неожиданности: коль скоро здесь все именуется с явно слышимым уважением, то обалдение Чернова следовало бы описывать одними прописными. И есть причина: на каменной стене имело место еще одно изображение - нет, не птицы, не зверя, но именно человека, бегущего по пустыне в просторных белых, хотя и закопченных пламенем светильника, одеждах. Пусть скверно исполненное с точки зрения современной Чернову техники живописи, пусть явно очень старое и не очень ухоженное (сырость, копоть, смена температур...), но сделанное на доске и красками.

Икона!

А по содержанию - точная копия с картины "Бегун", висящей в сокольнической квартире Чернова. Или наоборот: там - копия, а здесь - подлинник.

Кто бы на месте Чернова не обалдел от такой неожиданности? Провал во времени - это хотя бы для фантастики, для масс-культуры явление многажды описанное и отснятое на пленку: пусть не верим в его действительность, но предполагаем возможность. А перемещение туда-сюда по времени и пространству изображения неведомого бегуна - это даже не из области фантастики! Это, блин, чисто мистика... И кто, спрашивается, бегун? Не Чернов ли? А картинка висела у Чернова уже лет шесть-семь, наверно, и он ни черта не знал о ее мистической сущности, не думал, не предполагал.